Большое интервью с профессором Михаилом Абрамовичем Давыдовым

В 2022 г. в свет вышла монография проф. М.А. Давыдова «Теорема Столыпина», в которой обосновывается концепция, согласно которой в 1861–1905 гг. Россия пыталась реализовать антикапиталистическую утопию, первую в нашей истории. Утопию, что в индустриальную эпоху можно быть великой державой, отвергая принципы, за счет которых добились успехов конкуренты. В первую очередь – общегражданский правовой строй и свободу предпринимательства.
9 января 2026 г. экспертная комиссия Научного совета РАН по экономической истории присудила этой книге премию академика И.Д. Ковальченко за лучшую монографию по экономической истории.
В связи с этим мы решили поговорить с автором монографии.

Михаил Абрамович Давыдов

— Здравствуйте, Михаил Абрамович!  Насколько мне известно, над этой книгой Вы работали довольно продолжительное время. Еще в середине 1980-х гг. Вы начали заниматься экономической историей России начала ХХ в., изучая рынок и промышленность. Что послужило «мостиком» к данной работе, в которой Вы предлагаете концептуальное объяснение экономическим подвижкам начала ХХ в., связанным во многом с именем П.А. Столыпина?

— Мой диплом был посвящен железнодорожной статистике, а для кандидатской я взял одну из пяти глав диплома, и она была посвящена второй по капиталу отрасли русской промышленности – сахарной. Но для меня эта тема оказалась тупиковой. Еще студентом в курилке Ленинской библиотеки я придумал будущую тему своей докторской, и она была связана именно с железнодорожной статистикой, потому что это абсолютно уникальный источник, который помогает представить экономическую жизнь страны довольно подробно. В дипломной работе у меня была глава о перевозках сельскохозяйственной техники и, когда я эту главу написал, то понял, что меня обманывали всю жизнь со столыпинской реформой, потому что мы все выросли под заклинание, что она провалилась. И в своей докторской я искал ответ на этот вопрос.

В одной из глав докторской диссертации я проанализировал получение сельхозмашин по всем губерниям Империи за 13 лет (с 1900 по 1913). Появилась чудная картина, которая показала, что реформа шла быстрыми темпами. Ведь если бы был провал, то крестьяне не покупали бы столько плугов, сеялок, уборочных машин и т.д. Это всегда показатель. И мне стало интересно, а каким образом вообще фиксируется неудача реформы? И вот я вышел на статистику, опубликованную Главным управлением землеустройства и земледелия, и еще раз убедился, что утверждение о провале реформы в корне неверно: землеустройство развивалось по нарастающей, я бы даже сказал «взрывообразно», при том, что страна был к ней катастрофически не готова.

— А в чем выражалась эта неподготовленность?

— Недоставало инфраструктуры, был дефицит специалистов разных профессий, нехватка землемеров, агрономов; даже теодолиты частью закупали заграницей. А почему? Потому что до этого страна шла ровно противоположным путем.

В общем, я начал активно заниматься столыпинскими преобразованиями и это вывело меня на проблемы, связанные с крестьянством, в самом широком смысле. Понятно, что здесь было невозможно обойти вопрос об уравнительно-передельной общине, ставшей после 1861 г. усилиями славянофилов, Герцена и Чернышевского мифом национального самосознания. Они были уверены, что такая община существовала в России со времен Киевской Руси. Однако правы оказались те исследователи, которые, начиная с Б.Н. Чичерина, связывали массовое появление переделов в русской деревне с введением Петром I подушной подати.   

— Получается, обратившись к статистике Вы увидели достижения реформы Столыпина и тогда задали вопрос с другой стороны: а откуда в историографии появилось утверждение, что реформа была провальной? И Вы начали искать истоки в общественной мысли?

— Можно и так сказать. В принципе здесь все было понятно. До революции критика реформы была чисто политической акцией, все противники Столыпина хаяли реформу, а в советское время это стало общим местом, поскольку считалось, что царизм в принципе не способен реформировать страну и добиваться значительных успехов. В моих книгах это подробно описано. Мне было важно показать ее количественный успех, и это было сделано в предыдущей монографии «Двадцать лет до Великой войны. Российская модернизация Витте-Столыпина». Попутно мне удалось на основании обширной источниковой базы продемонстрировать, что ключевые стереотипы негативистской концепции пореформенного развития попросту неверны.

А в «Теореме Столыпина» я стремился увидеть корни антимодернизационных, антикапиталистических, антибуржуазных настроений едва ли не преобладающей части русского общества, включая правительство. Другой задачей был анализ соответствия принципов столыпинского законодательства глубинным настроениям крестьянства, которое голосовало за реформу ходатайствами о землеустройстве, покупкой земель Крестьянского банка, переселением в Сибирь, освоением сельхозтехники и агрономии. Ведь в России началась агротехнологическая революция, в деревню пришли десятки тысяч агрономов, и крестьяне начали сотрудничать с ними. Это был настоящий переворот.

— Вы также в предыдущих интервью упоминали, что вашей первой книгой стала работа о генералах 1812 г. и, к удивлению, несмотря на то, что данный период лежит, казалось бы, далеко от сферы ваших непосредственных интересов, Вы обнаружили ее актуальной и для исследования, которое мы сегодня обсуждаем. В чем выражается эта актуальность?

— В том, что за три четверти века – со времен Александра I и до русско-японской войны – не был решен ряд ключевых проблем, унаследованных от эпохи всеобщего закрепощения сословий. В их числе доминанта крепостнических практик, правовой нигилизм и низкий уровень правосознания населения страны во всех стратах, боязнь образования народа (и солдат!), низкий управленческий уровень, наконец, коррупция, которая всегда живет отдельной жизнью.

— Вы также говорили, что не хотели бы писать просто биографию Столыпина. Связано ли это с тем, что проблемы, с которыми он столкнулся, лежат в намного более отдаленном прошлом, чем время его непосредственной деятельности?

— Нет, не связано. Во-первых, настоящее всегда связано с прошлым, идет ли речь об отдельном человеке или о времени, в котором он живет, т.е. о проблемах, с которыми он встречается. Во-вторых, мне казалось, что биографическому жанру я отдал должное в книге «Оппозиция Его Величества», о которой Вы упоминали в предыдущем вопросе. Кроме того, уже были достойные, на мой взгляд, биографии Петра Аркадьевича, например, написанная Б.Г. Федоровым. В-третьих, перспектива анализа в нестандартных ракурсах ключевого звена преобразований Столыпина – аграрной реформы, была куда соблазнительнее его жизнеописания.

— Как я понимаю, в монографии красной нитью проходит противопоставление попыток общественности навязать русскому крестьянству различные теории о его особости, и теоремы, выдвинутой Столыпиным, в которой он защищал экономические и гражданские права крестьянства. Почему, как Вам представляется, именно Петр Аркадьевич стал той фигурой, которая вопреки общей интеллектуальной атмосфере того времени стала отстаивать внедрение в русской деревне рыночных отношений по примеру западных стран?

— Что касается первой части вопроса, – да, все верно, с условием, что термин теорема мы ставим в кавычки. Почему П.А. Столыпин? Потому что в интеллектуальном плане он был уникальным явлением. Я вообще не очень высоко оцениваю уровень человеческого капитала тогдашнего русского общества – вдумайтесь, какой интеллектуальной катастрофой стал 1917 г.!

Во-первых, он был не только масштабным, но и по-настоящему умным государственным деятелем, что для России того времени – огромная редкость. Как сказал Карл Андреас Кофод [специалист по землеустройству и один и проводников реформы], Столыпин был Гулливером среди лилипутов.

Во-вторых, в отличие от большинства современников (в частности, от того же Витте, который в мемуарах сам в этом честно признается), Столыпин знал российскую деревню не понаслышке. Причем и западно- и великорусскую, что крайне важно. И он понимал крестьян, знал их потребности и видел способы их удовлетворения. И это знание вкупе с его типом осмысления окружающего мира, который так ярко проявился, в частности, в переписке с Л.Н. Толстым, обусловило его взгляд на проблемы развития страны.  Здесь есть важная и пока малоизученная проблема – воздействие на его взгляды «семейных преданий», т.е. деятельности дяди Д.А. Столыпина, который был неутомимым борцом с общинным безумием, притом в самые безнадежные времена.

— В связи с этим, как можно охарактеризовать такие сложные отношения Столыпина с политической элитой времен его премьерства (с чиновниками министерств, членами Госсовета и депутатами Государственной думы), а также с виднейшими интеллектуалами эпохи (Вы приводили в пример письмо Л.Н. Толстого на имя премьера о том, что земля не может принадлежать никому)?

— Эти отношения были скверными, неконструктивными. Причин тому было несколько, но главная, на мой взгляд, такова. В своих рассуждениях о судьбах России, его оппоненты, как и все сторонники общинной парадигмы, смотрели, условно говоря, назад, а он вперед. Для меня Л.Н. Толстой – сомнительный интеллектуал. Великий писатель – безусловно, но интеллектуал… То, что он стал властителем дум общества, скорее говорит о состоянии умов общества, чем о качестве толстовских концепций.

— Тогда хотелось бы спросить Вас еще вот о чем. Если, как Вы показываете в своих книгах, в Российской империи того времени наблюдался стабильный экономический рост, то с чем бы Вы связали дальнейшие революционные потрясения и гибель империи? Являлась ли Первая мировая война тем событием, которое положило конец набравшими ход модернизационным преобразованиям?

— Начну со второй части вопроса. Да, бесспорно, Первая мировая война, как и любая война, противоречила успешным мирным реформам. Она подкосила начавшиеся преобразования, которые еще при жизни Столыпина набрали такой ход, что, как показывает статистика, даже его гибель не слишком на них отразилась. При этом множество невежд верит, что реформы закончились в 1911 г. При этом мы не должны считать, что тогда «все было хорошо». Так в Истории не бывает, особенно в странах, подобных нашей, – с огромной территорией и самым большим населением в Европе. Поступательное развитие экономики и рост благосостояния населения в целом не отменяют того, что были люди, которым было плохо. Они есть всегда и везде.

Теперь о том, как соотносятся экономический рост и революция. Всякий раз, когда подобный вопрос задается (а он неизбежен), происходит элементарная путаница, смешение трех разных сюжетов – проблемы успешности модернизации, проблемы устранения от власти Николая II и проблемы возможности устроить безнаказанное мародерство, то есть «черный передел».

Царизм свергли вовсе не из-за его экономической политики, а в первую очередь из-за его неумения, как считалось, успешно вести войну. Обычно это как-то упускается из виду. Тяжелые поражения 1915 г. связывались с императором, его женой и Распутиным. Для отстранения их от власти тогда же начал складываться верхушечный заговор во главе с А.И. Гучковым, результатом которого стало отречение царя. Здесь либеральная и социалистическая контрэлиты объединились и свергли монархию. Вспомните, монарха предал его генералитет! «Стихийный» момент в событиях Февраля, конечно, был, но им тоже руководили. Заговор оказался успешным, а вот сил заговорщики, не понимавшие ни своей страны, ни ее жителей, не рассчитали и власть удержать не смогли, проложив дорогу большевикам. Лишь единицы осознавали, чем чревато отречение императора. Так, знаменитый экс-начальник московского охранного отделения Сергей Зубатов, узнав об этом, застрелился. Ведь для ста с лишним миллионов крестьян царь ВСЕГДА оставался вне критики. Что бы ни было, он был сверхсакральной фигурой. Его отречение уничтожило привычную для крестьянства (и не только) конструкцию мироздания, в центре которой был именно он, император. А это в свою очередь дало крестьянам моральную санкцию на осуществление их вековой мечты – «черного передела», т.е. всероссийского грабежа всего на свете.  Ведь «если Бога нет – то все позволено». То есть народ после 2 марта оказался в другом мире и притом с оружием в руках. История показывает, что людям трудно устоять перед возможностью безнаказанного мародерства. При этом я не сомневаюсь, что не будь гучковского заговора, – русская армия до осени 1918 г. безусловно удержала бы фронт, и Россия оказалась бы державой-победительницей. Напомню, что в январе 1917 года Ленин сокрушенно говорил молодым коммунистам Швейцарии, что «нам, старикам», революции уже не увидеть. Я считаю, что это весьма сильное свидетельство того, что революция не вытекала из логики развития страны.

— И последний, наиболее интересный лично для меня вопрос. В одном интервью Вы упоминали, что считаете Россию отдельной цивилизацией, что относится, как я понимаю, и к Российской империи начала XX в. Как в таком случае решается противоречие между внедрением успешных западных институтов (частная собственность, правовое оформление хозяйственной деятельности) и сохранением собственной национальной идентичности? Можно ли назвать Петра Аркадьевича Столыпина примером политика, успешно сочетавшего эти две линии?

— Конечно, можно. А разве частная собственность находится в противоречии с Чайковским и Чеховым, или реальные бизнес-законы идут вразрез с Достоевским и Рахманиновым? Не замечал. Список можно продолжить, как Вы догадываетесь.

С Вашего позволения, Владислав, приведу взгляд на эту проблематику петербургского вице-губернатора П.Ф. Лилиенфельда. В 1868 г. он так прокомментировал очень распространенный подход к проблеме аграрного развития России, который выражался известным афоризмом «Что русскому здорово, то немцу смерть».

Вот что он пишет: «Иванов, подобно Гро-Жеану, Михелю и Джон Булю обедает каждый день; желудки всех сих индивидуумов переваривают пищу по тем же физиологическим законам; сердцебиение, кровообращение у них одинаковое; мышление равным образом происходит у них у всех по тем же законам логики.

Ergo – для Иванова не могут существовать другие общие начала физической, нравственной и умственной жизни, как для Гро-Жеана, Михеля и Джона Буля, а могут быть только частные особенности, отличающие друг от друга как отдельные личности, так и целые племена. То же следует применить и ко всему общественному и государственному строю, как выражению исторически сложившейся сборной личности многих неделимых. Оттого-то не может быть и речи о какой-то русской политэкономии, по той же причине, по которой не существует собственно русской арифметики, геометрии, логики, химии и физики».

Так же думали и Б.Н. Чичерин, и С.Ю. Витте, и П.А. Столыпин, и множество их единомышленников.

 

Беседовал Владислав Усов, студент 4-го курса ОП «История»

Мы поздравляем Михаила Абрамовича с престижной и безусловно заслуженной премией, и ждем новых фундаментальных исторических исследований!